Сегодня отличный повод вспомнить его имя, облить его остатками парфюмерного елея ну и, конечно же, очередной раз осудить. Сегодня, в день его 150-летнего юбилея наверняка будет – и то, и другое.Про елей все ясно. И про фанерный профиль с шеей бодибилдера, волевым клином вздернутой бороды и лысым черепом брутального байкера. Профиль, как иероглиф, как вечная провокация каллиграфов - довести до совершенства то, что живым не может быть по определению. Но история и каллиграфия – вещи чуждые друг другу, а потому осуждение - интереснее.
Прошло более 100 лет, как свершилось его дело. Оно получилось. Этот успех особенно очевиден после провала этого дела, случившегося тридцать лет назад. Хранители агиографической ленинианы стойко защищают склеп с его телом, вдохновляя его противников нехитрой истиной о том, что дело это - прошлое. Но это лишь доказывает, что хранители елея и эксклюзивные владельцы дегтя действуют сообща, играют в поддавки, выдают желаемое за действительное, пытаясь приписать этому делу безопасный срок давности.
Но у этого дела нет срока давности. В первую очередь потому, что оно получилось. Иначе его бы не судили. Иначе в честь него бы создавали респектабельные европейские Фонды, как их создают в честь его соратников, у которых не получилось. Той же несчастной Розе Люксембург, замученной, расстрелянной и сброшенной в один из берлинских каналов, сегодня выпала честь нести имя одного из федеральных германских фондов. Ее именем раздают гранты, проводят конференции и круглые столы. Мимишно и атмосферно. Примерно, как Че Гевара на майках. Проигравшие революционеры, особенно посмертно, обладают вечной контрамаркой на любое представление о минувшем, в котором для них допускается роль самых дорогих и волнующих декораций. Революционерам победившим отказано в подобном примирении. Они остаются беспризорными демонами, одно воспоминание о которых, кажется, несет угрозу беззаботному миру со всеми удобствами. Прочь со сцены! Изыди! Не являйся! Не напоминай о близком конце всего того, что оказывается всякий раз бренным и, как выясняется, несправедливым.
Что же, теперь, столетие спустя, уже ясно, что у суда над Лениным нескорая перспектива. Дело это рассыпается. Особенно под напором все новых и новых улик, которые нам дает актуальная современность. Легкое поветрие некой пандемии привело в трепет и ужас изощренную и самодовольную цивилизацию. Так же, как когда-то полторы тысячи лет назад весть о гуннах оказывалась страшнее гуннов. Легкое дуновение беды и в считанные дни включается иная калькуляция на весах выживания и спасения.
Обернемся в прошлое. Судьи убеждены, что в озверевшей и распавшейся на части после Мировой войны и Февральской Революции России, можно было сделать некий шаг в будущее, опираясь на «вынужденный садизм» Колчака, мстительную ностальгию Деникина, романтический террор Махно, адреналиновый экстремизм Савинкова и азартную поножовщину двунадесети стран, возникших на останках империи. Да, насилие было универсальным орудием эпохи. Но победили в этой битве не те, кто прибегал к большему насилию. Победили не патологоанатомы. Победили те, кто последовательно совершал невозможное – социальный переворот. Те, для кого такой социальный переворот – включал в себя с неизбежностью и жестокую хирургию, инструменты которой были предоставлены всей прошлой историей тысячелетнего рабства и отсталости, и главное – стратегию преобразований для самых сирых, убогих, неимущих, бесправных, лишенных будущего. И то, что победило, впервые в человеческой истории многократно оказалось выше и современнее не только предыдущей сословной России, но всех тех последующих вождей, которые пытались управлять этим новым миром при помощи террора, запугивания и обмана. Общество не равное своим вождям. Общество, способное не только вынести подлый меч «большого террора», но и принести себя в жертву в поединке с фашизмом, дать образцы неизвестных прежде способов организации здравоохранения, науки и массового просвещения. Привычная ирония, возникавшая прежде, при упоминании этих достижений – уже не уместна. Напротив, кажется загадочным и мистическим то, что люди, не употреблявшие слов «инвестиции» и «бюджетный дефицит», создавали системы здравоохранения и научного знания в условиях гражданской войны, голода и эпидемий.
Получилось. Получилось почти всемирно. Особенно если вспомнить про ту часть мира, о преобразовании которой никто из апостолов раннего коммунизма не рассуждал. Освобождение Востока – от Ферганы до Китая и Юго-Восточной Азии, и социальное, и национальное - случилось. Того самого Востока, для которого именно социалистическая Россия становится цивилизационным Западом, несущим знания и технологии. Не по Марксу получилось? – Да, не по Марксу! Не в том месте, без того желанного чистого и бесспорного гуманистического эффекта? – Что же, значит, мы еще плохо представляем себе природу социальных революций и все еще не умеем предугадывать, как в глобальном мире отзываются слова пророков. Впрочем, и слова Нагорной проповеди обрели сонмы своих поборников и приверженцев далеко за пределами провинциальной Иудеи, на широких просторах Римской империи. Пример не из прошлого, а на будущее.
Дело Ленина говорит вот еще о чем. Вопреки политологическим предрассудкам, революции не «делаются». Назревший порыв, возникший точно неуправляемая стихия в недрах человеческого отчаяния – страшная сила. Попавший в удачно расставленные паруса – он становится тем, что потом называют революцией, способной привести в солнечный Зурбаган мимолетной и скоротечной социальной справедливости.
Неудача – гибельный шторм, кораблекрушение и очередные темные века средневековья.
Об этом, пожалуй, нужно помнить и знать. Особенно сегодня, когда на горизонте собирается очередной грозовой фронт. Время подгоняет. Инстинкт социолога подсказывает - срочно осваивать наставления о революционном мореходстве. Интуиция политика уточняет, что неплохо было бы вновь перечитать дело Ленина. Как минимум, чтобы не повторяться. Но чутье историка хладнокровно парирует – дело это может быть переоценено не в пыли архивных разоблачений, но лишь новым делом, с высоты гребня нового девятого вала социального переворота. Равное познается равным. Иначе не бывает.
Марк Ткачук